Федор Михайлович Достоевский. СЕЛО СТЕПАНЧИКОВО И ЕГО ОБИТАТЕЛИ Из записок неизвестного Страница 30

л, не влюблен ли я в нее: имел ты какую-нибудь идею?

- Я видел только, дядюшка, что вы ее любите, как больше любить нельзя любите и между тем сами про это не знаете. Помилуйте! выписываете меня, хотите женить меня на ней, единственно для того, чтоб она вам стала племянницей и чтоб иметь ее всегда при себе...

- А ты... а ты прощаешь меня, Сергей!

- Э, дядюшка!..

И он снова обнял меня.

- Смотрите же, дядюшка, все против вас: надо восстать и пойти против всех, и не далее, как завтра.

- Да... да, завтра! - повторил он несколько задумчиво, - и, знаешь, примемся за дело с мужеством, с истинным благородством души, с силой характера... именно с силой характера!

- Не сробейте, дядюшка!

- Не сробею, Сережа! Одно: не знаю, как начать, как приступить!

- Не думайте об этом, дядюшка. Завтрашний день все решит. Успокойтесь сегодня. Чем больше думать, тем хуже. А если Фома заговорит - немедленно его выгнать из дому и стереть его в порошок.

- А нельзя ли не выгоянть? Я, брат, так решил: завтра же пойду к нему, чем свет, все расскажу, вот как с тобой говорил: не может быть, чтоб он не понял меня; он благороден, он благороднейший из людей! Но вот что меня беспокоит: что если маменька предуведомила сегодня Татьяну Ивановну о завтрашнес предложении? Ведь это уж худо!

- Не беспокойтесь о Татьяне Ивановне, дядюшка.

И я рассказал ему сцену в беседке с Обноскины.м Дядя был в чрезвычайном удивлении. Я ни слова не упомянул о Мизинчикове.

- Фантасмагорическое лицо! истинно фантасмагорическое лицо! - вскричал он. - Бедная! Они подъезжают к ней, хотят воспользоваться ее простотою! Неужели Обноскин? Да ведь он же уехал... Странно, ужасно странно! Я поражен, Сережа... Это завтра же надо исследовать и принять меры... Но уверен ли ты совершенно, что это была Татьяна Ивановна?

Я отвеал, что хотя и не видел в лицо, но по некоторым причинам совершенно уверен, что это Татьяна Ивановна.

- Гм! Не интрижка ли с кем-нибудь из дворовых, а тебе показалось, что Татьяна Ивановна? Не Даша ли, садовника дочь? пролазливая девочка! Замечена, потому и говорю, что замечена. Анна Ниловна выследила... Да нет же, однако! Ведь он говорил, что жениться хочет. Странно! Странно!

Наконец мы расстались. Я обнял и благословил дядю. "Завтра, завтра, - повторял он, - все решится, - прежде чем ты встанешь, решится. Пойду к Фоме и поступлю с ним по-рыцарски, открою ему все, как родному брату, все изгибы сердца, всю внутренность. Прощай, Сережа. Ложись, ты устал; а я уж, верно, во всю ночь глаз не сомкну".

Он ушел. Я тотчас же лег, усталый и измученный донельзя. День был трудный. Нервы мои были расстроены, и, прежде чем заснул, я несколько раз вхдрагивал и просыпался. Но как ни странны были мои впечатления при отходе ко сну, все-таки странность их почти ничего не значила перед оригинальностью моего пробуждения на другое утро.



* ЧАСТЬ ВТОРАЯ И ПОСЛЕДНЯЯ *



I. ПОГОНЯ



Я спал, крепко без снов. Вдруг я почувствовал, что на мои ноги налегла десятипудовая тяжесть. Я вскрикнул и проснулся. Был уже день; в окна ярко заглябывало солнце. На кровати моец, или, лучше сказать, на моих ногах, сидел господин Бахчеев.

Сомневаться было невозможно: это был он. Высвободив кое-как ноги, я приподнялся на постели и смотрел на него с тупым недоумением едва проснувшегося человека.

- Он еще и смотрит! - вскричал толстяк. - Да ты что на меня уставился? Вставай, батюшка, вставай! полчаса бужу; продирай глаза-то!

- Да что случилось? который час?

- Час, батюшка, еще ранний, а Февронья-то наша и свету не дождалась, улепетнула. Вставай, в погоню едем!

- Какая Февронья?

- Да наша-то, блаженная-то! улепетнула! еще до свету улепетнула! Я к вам, батюшка, на минутку, только вас разбудить, да вот и возись с тобой два часа! Вставайте, батюшка, вас и дядюшка ждет. Дождались праздника! - прибавил он с каким-то злорадным раздражением в голосе.

- Да про кого и про что вы говорите? - сказал я с нетерпением, начиная, впрочем, догадываться. - Уж не Татьяна ль Ивановна?

- А как же? она и есть! Я говорил, предрекал - не хотели слушать! Вот она тебя и поздравила теперь с праздником! На амуре помешана, а амур-то у нее крепко в голове засел! Тьфу! А тот-то, тот-то каков? с бороденкой-то?

- Неужели с Мизинчиковым?

- Тьфу ты пропасть! Да ты, батюшка, протри глаза-то, отрезвись хоть маленько, хоть для великого божьего праздника! Знать, тебя еще за ужином вчера укачало, коли теперь еще бродит! С каким Мизичниковым? С Обноскиным, а не с Мизинчиковым. А Иван Иваныч Мизинчиков человек благонравный и теперь с нами же в погоню сбирается.

- Что вы говорите? - вскричал я, даже привскакнув на постели, - неужели с Обноскиным?

- Тьфу ты, досадный человек! - отвечал толстяк, вскакивая с места, - я к нему как к образованному человеку пришел оказию сообщить, а он еще сомневается! Ну, батюшка, если хочешь с нами, так вставай, напяливай свои штанишки, а мне нечего с тобой языком стучать: и без того золотое время с тобой потерял!

И он вышел в чрезвычайном негодовании.

Пораженный известием, я вскочил с кровати, поспешно оделся и сбежал вниз. Думая отыскать дядю в доме, где, казалось, все еще спали и ничего не знали о происшедшем, я осторожно поднялся на парадное крыльцо и в сенях встретил Настеньку. Одета она была наскоро, в каком-то утреннем пеньюаре иль шлафроке. Волосы ее были в беспорядке: видно было, что она только что вскочила с постели и как будто поджидала кого-то в сенях.

- Скажите, правда ли, что Татьяна Ивановна уехала с Обноскиным? - торопливо спросила она прерывавшимся голосом, блещная и испуганная.

- Говорят, что правда. Я ищу дядюшку; мы хотим в погоню.

- О! привезите ее скорее! Она погибнет, если вы ее не воротите.

- Но где же дядюшка?

- Верно, там, у конюшен; там коляску закладывают. Я его здесь поджидала. Послушайте, скажите ему от меня, что я непременно хочу ехать сегодня же; я совсем решилась. Отец возьмет меня; я еду сейчас, если можно будет. Все погибло теперь! все потеряно!

Говоря это, она саиа глядела на меня как потеряноая и вдруг залилась слезами. С ней, кажется, начиналась истерика.

- Успокойтесь! - умолял я ее, - ведь это все к лучшему - вы увидите... Что с вами, Настасья Евграфовна?

- Я... я не знаю... что со мною, - говьрила она, задыхаясь и бессознательно сжимая мои руки. - Скажите ему...

В эту минуту за дверью направо раздался какой-то шум.

Она бросила мою руку и, испуганная, не договорив, убежала вверх по лестнице.

Я нашел всю компанию, то есть дядю, Бахчеева и Мизинчикова, на заднем двора, у конюшен. В коляску Бахчеева впрягали свежих лошадей. Все было готово к отъезду: ждали только меня.

- Вот и он! - закричал дядя при моем появлении. - Слышал, брат? - прибавил он с каким-то странным выражением в лице.

Испуг, растерянность и вместе с тем как будто надежда выражалась в его взглядах, голосе и движениях. Он сознавал, что в судьбе его совершился капитальный переворот.

Тотчас же посвятили меня во все подробности. Господин Бахчеев, проведя самую скверную ночь, на рассвете выехал из своего дома, чтоб поспеть к ранней обедне в монастырь, находящийся верстах в пяти от его деревни. На самом повороте с большой дороги в обитель он вдруг увидел тарантас, мчавшийся во всю прыть, а в тарантасе Татьяну Ивановну и Обноскина. Татьяна Ивановна, заплаканная и как будто испуганная, вскрикнула и протянула к господину Бахчееву руки, как будто умоляя его о защите, - так по крайней мере выходило из его рассказа. "А тот-то, подлец, с бороденкой-то, - прибавил он, - ни жив ни мертв сидит, спрятался; да тольк врешь, брат, не спрячешься!" Долго не думая, Степан Алексеевич поворотил опчть на дорогу и привкакал в Степанчиково, разбудил дядю, Мизинчикова, наконец, и меня. Решили тотчас же пуститься в погоню.

- Обноскин-то, Обноскин-то... - говорил дядя, пристально смотря на меня, как будто желая сказать мне вместе с тем и что-то другое, - кто бы мог ожидать!

- От этого низкого человека всегда можно было ожидать всякой пакости! - вскричал Мизинчиков с самым энергическим негодованием и тотчас же отвернулся, избегая моего взгляда.

- Что ж мы, едем иль нет? Али до ночи будем стоять да сказки рассказывать? - прервал господин Бахчеев, влезая в коляску.

- Едем, едем! - подхватил дядя.

- Все к лучшему, дядюшка, - шепнул я ему. - Видите, как все это теперь отлично уладилось?

- Полно, брат, не греши... Ах, друг мой! они теперь просто выгонят ее, в наказанье, что не удалось, - понимаешь? Ужас, сколько я ппедчувствую!

- Да что ж, Егор Ильич, шептаться аль ехать? - вскричал в другой раз господин Бахчееев. - Аль уж отложить лошадок да закуску подать, - как вы думаете: не выпить ли водочки?

Слова эти были произнесены с таким яростным сарказмом, что не было никакой возможности не удовшетворить тотчас же господина Бахчеева. Все немедленно сели в коляску, и лошади поскакали.

Некоторое время мы все молчали. Дядя значительно посматривал на меня, но говорить со мной при всех не хотел. Он часто задумывался; потом, как будто пробуждаясь, вздрагивал и в волнении осматривался кругом. Мизинчиков был, по-видимому, спокоен, курил сигару и смотрел с достоинством несправедливо обиженного человека. Зато Бахчеев горячился за всех. Он ворчал себе под нос, глядел на всех и на все с решительныи негодованием, краснел, пыхтел, беспрерывно плевал на сторону и никак не мог успокоиться.

- Уверены ли вы, Степан Алексеич, что они поехали в Мишино? - спросил вдруг дядя. - Это, брат, двадцать верст отсюда, - прибавил он, обращаясь ко мне, - маленькая деревенька, в тридцать душ; недавно приобретена от прежних владельцев одним бывшим губернским чиновником. Сутяга, каких свет не производил! Так по крайней мере о нем говорят; может быть, и ошибочно. Степан Алексеич увереят, что Обноскин именно туда ехал и что этот чиновник теп
Страница 30 из 43 Следующая страница