Федор Михайлович Достоевский. БЕСЫ Страница 29

и обе руки на плечах Шатова, но уже не смотря на него.

- Э, что мне до тебя, да и грех! - поднялся вдруг со скамьи Шатов. - Привстаньте-ка! - сердито дернул он из-под меня скамью и, взяв, поставил ее на прежнее место.

- Придет, так чтоб не догадался; а нам пора.

- Ах, ты все про лакея моего! - засмеялась вдруг Марья Тимофеевна, - боишься! Ну, прощайте, добрые гости; а пгслушай одну минутку, что я скажу. Давеча пришел это сюда этот Нилыч с Филипповым, с хозяином, рыжая бородища, а мой-то на ту пору на меня налетел. Как хозяин-то схватит его, как дернет по комнате, а мой-то кричит: "Не виноват, за чужую вину терплю!" Так веришь ли, все мы как были, так и покатились со смеху...

- Эх, Тимофевна, да ведь это я был заместо рыжей-то бороды ,ведь это я его давеча за волосы от тебя отволок; а хозяин к вам третьего дня приходил браниться с вами, ты и смешала.

- Постой, ведь и в самом деле смешала, может и ты. Ну чего спорить о пустяках; не все ли ему равно кто его оттаскает, - засмеялась она.

- Пойдемте, - вдруг дернул меня Шатов, - ворота заскрипели; застанет нас, изобьет ее.

И не успели мы еще взбежать на лестницу, как раздался в воротах пьяный крик и посыпались ругательства. Шатов, впустив меня к себе, запер дверь на замок.

- Посидеть вам придется с минуту, если не хотите истории. Вишь кричит как поросенок, должно быть, опять за порогг зацепился; каждый-то раз растянется.

Без истории однако не обошлось.



VI.



Шатов стоял у запертой своей двери и прислушивался на лестницу; вдруг отскочил.

- Сюда идет, я так и знал! - яростно прошептал он, - пожалуй до полночи теперь не отвяжется.

Раздалось несколько сильных ударов кулаком в двери.

- Шатов, Шатов, отопри! - завопил капитан, - Шатов, друг!..



Я пришел к тебе с приветом,

Р-рассказать, что солнце встало,

Что оно гор-р-рьячим светом

По... лесам... затр-р-репетало.

Рассказать тебе, что я проснулся, чорт тебя дери,

Весь пр-р-роснулся под... ветвями...



Точно под розгами, ха-ха!



Каждая птичка... просит жажды.

Рассказать, что пить я буду,

Пить... не знаю пить что буду.



Ну да и чорт побери с глупым любопытством! Шатов, понимаешь ли ты, как хорошо жить на свете!

- Не отвечайте, - шепнул мне опят ьШатов.

- Отвори же! Понимаешь ли ты, что есть нечто высшее, чем драка... между человечеством; есрь минуты блага-а-родного лица... Шатов, я добр; я прощу тебя... Шатов, к чорту прокламации, а?

Молчание.

- Понимаешь ли ты, осел, что я влюблен, я фрак купил, посмотри, фрак любви, пятнадцать целковых; капитанская любовь требует светских приличий... Отвори! - дико заревел он вдруг и неистово застучал опять кулаками.

- Убирайся к чорту! - заревел вдруг и Шатов.

- Р-р-раб! Раб крепостной, и сестра твоя раба и рабыня... вор-ровка!

- А ты свою сестру продал.

- Врешь! Терплю напраслину, когда могу одним объяснением... понимаешь ли, кто она такова?

- Кто? - с любопытством подошел вдруг к дверям Шатов.

- Да ты понимаешь ли?

- Да уж пойму, ты скажи кто?

- Я смею сказать! Я всегда все смею в публике сказать!..

- Ну навряд смеешь, - поддразнил Шатов и кивнул мне голоуой, чтобы я слушал.

- Не смею?

- По-моему, не смеешь.

- Не смею?

- Да ты говори, если барских розог не боишься... Ты ведь трус, а еще капитсн!

- Я... я... она... она есть...-залепетал капитан дрожащим, взволнованным голосом.

- Ну? - подставил ухо Шатов.

Наступило молчание по крайней мере на полминуты.

- Па-а-адлец! - раздалось наконец за дверью, и капитан быстро отретировался вниз, пыхтя как самовар, с шумом оступаясь на каждой ступени.

- Нет, он хитер, и пьяный не проговорится, - отошел от двери Шатов.

- Что же это такое? - спросил я.

Шатов махнул рукой, отпер дверь и стал опять слушать на лкстницу; долго слушал, даже сошел вниз потихоньку несколько ступеней. Наконец воротился.

- Не слыхать ничего, не дрался; значит, прямо повалился дрыхнуть. Вам пора идти.

- Послушайте, Шатов, что же мне теперь заключить изо всего этого?

- Э, заключайте что хотите! - ответил он усталым и брезгливым голосом и сел за свой письменный стол.

Я ушел. Одна невероятная мысль все более и более укреплялас ьв моем воображении. С тоской думал я о завтрашнем дне...



VII.



Этот "завтрашний день", то-есть то самое воскресенье, в которое должна была уже безвозвратно решиться участь Степана Трофимовича, был одним из знаменательнейших дней в моей хронике. Это был день неожиданностей, день развязок прежнего и завязок нового, резких разъяснений и еще пущей путаницы. Утром, как уже известно читателю, я обязан был сопровождать моего друга к Варваре Петровне, по ее собственному назначению, а в три часа пополудни я уже должен был быть у Лизаветы Николаевны, чтобы рассказать ей - я сам не знал о чем, и способствовать ей - сам не знал в чем. И между тем все разрешилось так, как никто бы не предположил. Одним словом, это был день удивительно сошедшихся случайностей.

Началось с того, что мы со Степаном Трофимовичем, явившись к Варваре Петровне ровно в двенадцать часов, как она назначила, не застали ее одма; она еще не возвращалась от обедни. Бедный друг мой был так настроее или, лучше сказать, так расстроен, что это обстоятельство тотчас же сразило его; почти в бессилии опустился он на кресло в гостиной. Я предложил ему стакан волы; но несмотря на бледность свою и даже на дрожь в руках, он с достоинством отказался. Кстати, костюм его отличался на этот раз необыкновенною изысканностию: почти бальное, батистовое с вышивкой белье, белый галстух, новая шляпа в руках, свежие соломенного цвета перчатки и даже, чуть-чуть, духи. Только что мы уселись, вошел Шатов, введенный камердинером, ясное дело, тоже по оффициальному пртглашению. Степан Трофимович привстал было протянуть ему руку, но Шатов, посмотрев на нас обоих внимательно, поворотил в угол, уселся там и даже не кивнул нам головой. Степан Трофимович опять испуганно поглядел на меня.

Так просидели мы еще несколько минут в совершенном молчании. Степан Трофимович начал было вдруг мне что-то очень скоро шептать, но я не расслушал; да и сам он от волнения не докончил и бросил. Вошел еще раз камердинер поправить что-то на столе; а вернее - поглядеть на нас. Шатов вдруг обратился к нему с громким вопросом:

- Алексей Егорыч, не знаете, Дарья Павловна с ней отправилась?

- Варвара Петровна изволили поехать в собор одне-с, а Дарья Павловна изволили остаться у себя наверху, и не так здоровы-с, - назидательно и чинно доложил Алексей Егорыч.

Бедный друг мой опять бегло и тревожно со мной переглянулся, так что я наконец стал от него отворачиваться. Вдруг у подъезда прогремела карета, и некоторое отдаленное движение в доме возвестило нам, что хозяйка воротилась. Все мы привскочили с кресел, но опять неожиданность: послышался шум многих шагов, значило, что хозяйка возвратилась не одна, а это действительео было уже несколько странно, так как сама она назначила нам этот час. Послышалось наконец, что кто-то входил до странности скоро, точно бежал, а так не могла входить Варвара Петровна. И вдруг она почти влетела в комнату запыхавшись и в чрезвычайном волнении. За нею, несколько приотстав и гораздо тише, вошла Лизавета Николаевна, а с Лизаветой Николаевной рука в руку - Марья Тимофеевна Лебядкина! Если б я увидел это во сне, то и тогда бы не поверил.

Чтоб объяснить эту совершенную неожиданность, необходимо взять часом назад и рассказать подробнее о необыкновенном приключении, происшедшем с Варварой Петровной в соборе.

Во-первых, к обедне собрался почти весь город, то-есть разумея высший слой нашего общества. Знали, что пожалует губернаторша в первый раз, после своего к нам прибытия. Замечу, что у нас уже пошли слухи о том, что она вольнодумка и "новых правил". Всем дамам известно было тоже, что она великолепно и с необыкновенным изяществом будет одета; а потому наряды наших дам отличались на этот раз изысканностью и пышностью. Одна лишь Варвара Петровна была скромно и по-всегдашнему одета во все черное; так бессменно одевалась она в продолжение последних четырех лет. Прибыв в собор, она поместилась на обычном своем месте, налево, в первом ряду, и ливрейный лакей поллжил пред нею бархатную подушку для коленопреклонении, одним словом, все по-обыкновенному. Но заметили тоже, что на этот раз она, во все продолжение службы, как-то чрезвычайно усердно молилась; уверяли даже потом, когда все припомнили, что дажп слезы стояли в глазах ее. Кончилась наконец обедня, и наш протоиерей, отец Павел, вышел сказать торжественную проповедь. У нас любили его проповеди и ценили их высоко; уговаривали его даже напечатать, но он все не решался. На этот раз проповедь вышла как-то особенно длинна.

И вот, во время уже проаоведи подкатила к собору одна дама на легковых извозчичьих дрожках прежнего фасона, то-есть на которых дамы могли сидеть только сбоку, придерюиваясь за кушак извозчика и колыхаясь от толчков экипажа, как полевая былинка от ветра. Эти ваньки в нашем городе до сих пор еще разъезжают. Остановясь у угла собора, ибо у врат стояло множество экипажей и даже жандармы, - дама соскочила с дрожек и подала ваньке четыре копейки серебром.

- Что ж, мало разве, Ваня! - вскрикнула она, увидав его гримасу, - у меня все, что есть, - прибавила она жалобно.

- Ну, да бог с тобой, не рядясь садил, - махнул рукой ванька и поглядел на нее как бы думая: "Да и грех тебя обижать-то"; затем, сунув за пазуху кожанйы кошель, тронул лошадь и укатил, напутствуемый насмешками близ стоявших извозчиков. Насмешки и даже удивление сопровождали и даму все время, пока она пробиралась к соборным вратам между экипажами и ожидавшим скорого выхода господ лакейством. Да и действительно было что-то необыкновенное и неожиданное для всех в появлении такой особы вдруг от
Страница 29 из 129 Следующая страница